Замысел этого текста у меня появился ещё летом 2020 года. То был очень напряжённый период моей жизни, связанный прежде всего с окончанием очередного формального образования, выгоранием от Simple Pathology и активной работой над Обществом молодых патологов. Мне хотелось первым делом рассказать своим подписчикам историю своего становления в качестве патологоанатома, предостеречь их от распространённых ошибок и провести иную воспитательно-морализаторскую работу.

Но дело приняло совсем другой поворот. Тексты воспитательного и предостерегающего характера я опубликовал отдельно (например, статья о плюсах и минусах профессии патологоанатома); кажется, на эту тему я даже записал видео для YouTube-канала. Вторая половина 2020 года прошла для меня под знаком коренных перемен в мировоззрении, результатом которых стал мой уход из практической медицины. Сложилась довольно ироничная ситуация: популяризатор патанатомии, просветитель, которого сообщество в целом неплохо воспринимало, бесповоротно ушёл из профессии. Впрочем, так обычно и происходит: пропагандисты семейных ценностей избивают своих жён, а адепты счастья вещаются от одиночества.

В итоге я завершил свою историю, так и не успев её рассказать. Многое произошло в 2020 году: если до Нового года я был твёрдо уверен, что останусь в профессии навсегда, то к концу лета уже было очевидно, что ноги моей в ней больше не будет. И всё же я хочу, так сказать, закрыть этот застоявшийся гештальт и наконец освободиться от иррационального чувства вины перед самим собой, своими подписчиками, близкими и коллегами, что так внезапно потеряли меня из поля зрения.

Этот текст будет состоять из трёх частей. Сначала я расскажу, как оказался в патанатомии и какими окольными путями к ней шёл. Потом я расскажу о вершине моей патологоанатомической карьеры, то есть о проекте Simple Pathology. Закончу я свой рассказ не столько изложениями причин моего ухода из профессии, сколько ни к чему не обязывающими рассуждениями на эту тему. Сразу предупреждаю, что это не автобиография, а лишь воспоминания об отдельной ветке моей жизни, а потому не требуйте от меня дотошного хронологического изложения.

Но сначала предыстория

Хотя в том или ином виде медицина интересовала меня с детства, к 9 классу школы я забыл об этом увлечении, решив стать юристом. Я целенаправленно поступил в гуманитарный класс с 5 уроками истории и столькими же уроками обществознания в неделю, не говоря об изобилии литературы и английского языка. Я мечтал о карьере судьи, хотел носить чёрную мантию и восстанавливать попранную справедливость.

Однако в 11 классе всё внезапно изменилось. Не помню, что именно произошло, но в период летних каникул я вдруг засомневаться о своём профессиональном выборе. Закончилось всё тем, что я решил поступать в медицинский в надежде выучиться на онколога. Поводом к такому решению стали воспоминания о моём деде, который умер в 2004 году от онкологического заболевания.

Я в срочном порядке перестроился с социально-гумантирарных рельс на естественнонаучные и стал усиленно готовиться к экзаменам по химии и биологии с репетиторами. Химия не была для меня большой проблемой, поскольку я болел ею в детстве. Биология же со всеми её растениями и деревьями была для меня сущим кошмаром, но я справился.

Так в 2009 году я стал студентом факультета лечебного дела МГМСУ (в народе «третий мед»).

Как я пришёл к патанатомии

Впервые я оказался в морге на летней практике после I курса. В отделении, где я выполнял функцию перевозчика, скончалась старушка, и нам с однокурсником поручили перевезти её в ПАО. Меня всего трясло, поскольку я по наивности и незнанию полагал, что в моргах работают живодёры с хищными глазами, которых из-за их жестокости не подпускают к живым пациентам. К моему удивлению, нас встретил миловидный старичок, оказавшийся санитаром.

На базе этого ПАО работала кафедра патанатомии моего вуза, и через день-другой мы с тем же однокурсником подошли к руководителю студенческого кружка и попросились на вскрытие. Мы пришли слишком поздно, вся работа уже была закончена, но нам провели короткую экскурсию по отделению. Показали большую секционную, где я впервые увидел полностью обнажённый труп, показали само отделение и гистологическую лабораторию. Запахи, атмосфера — всё это одновременно и пугало, и завораживало меня. Руководитель кружка сказала нам приходить через год, потому что мы ещё «слишком маленькие», а «эвисцерация не для слабонервных».

На II курсе у меня началась гистология, в которую я вгрызался, как голодная собака в кость. Правда, я ничего не понимал от слова совсем — ни что рисовал в альбоме, ни что видел в микроскопе, ни что читал в зелёном талмуде Афанасьева. Попутно я откопал в интернете учебник по патанатомии Струкова и Серова, но после безуспешных попыток понять хоть что-то закрыл его — я действительно был слишком маленький.

И вот наступил долгожданный второй семестр: у нас началась патанатомия. Она проходила на другой базе — в ГКБ №36 (ныне больница имени Иноземцева, если мне не изменяет память; я до сих пор не могу запомнить эти именные названия). Я несколько расстроился из-за этого, надеясь, что мы будем учиться на той же базе, где я проходил практику, ну да ладно.

Ох, это был невероятно насыщенный в эмоциональном плане период моей жизни. Банки с жёлтыми от времени органами, осознания, что на первом этаже каждый день вскрывают покойников, тот самый учебник Струкова, снова непонятные темы и столь же непонятные альбомы — я был на седьмом небе от счастья. Как любой влюблённый, я не видел ни реального предмета под названием «патологическая анатомия», ни настоящей работы патологоанатома, обожая существующий лишь в моей голове образ. По факту же к концу II курса я не знал ни гистологию, ни патанатомию, но пищал от восторга в своём блаженном неведении.

Кружок при 36 больнице

Моя жизнь в корне перевернулась под конец II курса, когда моя однокурсница сказала, что мы можем ходить в кружок на базе 36 больницы. Я подумал, что это неплохая идея, хоть и был к тому времени наслышан, что вся работа кружковцев независимо от кафедры — это рефераты и презентации.

Кажется, то был вечер вторника или среды. Мы собрались толпой в кабинете заведующего ПАО, Шорникова Александра Борисовича, зелёные-сопливые и мечтающие о лучшем. Первым делом он продиагностировал наши знания: дал каждому по препарату и попросил узнать орган и поставить диагноз. Радостные, мы пошли к микроскопу.

Такого позора я ещё ни разу в своей жизни не испытывал. Во-первых, я был поражён качеством препаратов, которое не шло ни в какое сравнение с выцветшими кафедральными стекляшками. Во-вторых, орган я не узнал. В-третьих, диагноз я не поставил — по понятным причинам. Александр Борисович смеялся над нами, я сидел пунцовый от стыда, как помидор, и не знал, что мне делать.

Тогда я подумал, что патанатомия — это не моё, и мне стоит целиться на что-нибудь другое, но я продолжил ходить на эти занятия. Каждый раз нам давали новые стёкла, и каждый раз я позорился. Людей становилось всё меньше, пока нас не осталось человек 5 от силы. Неумение смотреть препараты бесило меня, и со злости я стал смотреть стёкла одно за другим, искал картинки в интернете и читал руководство Рубина, которое посоветовал Александр Борисович (это было то время, когда я наконец-то научился свободно читать англоязычные тексты). Попутно мы ходили на вскрытия, марали бумагу на учебные протоколы, учились писать диагнозы. В общем, всё было более чем замечательно.

К концу осени (то был уже III курс) случилось невероятное: я наконец-то начал узнавать орган по препарату и правильно ставить диагнозы. Гордыне моей не было предела; я ощущал себя так, будто познал тайны всего мироздания. Усугубляли моё счастье определённые успехи в написании протоколов вскрытий и формулировке патологоанатомического диагноза. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, что-то приятное шевелится внутри меня, когда я вспоминаю те вечера.

Впрочем, продолжаю рассказ о гордыне. Я был ослеплён своими учебными успехами и полагал, что ничему новому уже не научусь — я и так всё знаю и всё умею. Всё это время мы лишь смотрели гистологические препараты, наблюдали за вскрытиями и писали протоколы по фотографиям. Мне хотелось чего-то большего, а именно — вскрывать самому. Поэтому я сказал сам себе: если до начала следующего календарного года ничего не изменится, я уйду.

Старт прозектуры

Новогодние праздники — это колоссальная нагрузка на все медицинские службы, в том числе на патологоанатомические отделения. Когда мы пришли на очередное занятие в первых числах января, нас поставили перед ужасным и одновременно ошеломительным фактом: нам пора вставать за столы. Не сказать бы, что отделение было завалено покойниками, но работы было полно.

Вот в таком авральном режиме я и оказался за секционным столом, но на этот раз не как наблюдающий, а как прозектор. Хотя до этого я наизусть заучивал порядок вскрытия по книгам Медведева, Автандилова и Абрикосова, из моей головы вылетело абсолютно всё. У меня тряслись руки как у запущенного алкоголика, я осознавал своё полное ничтожество, не мог найти надпочечник и улыбался как дурачок. Прекрасно помню тот случай: мужчина средних лет, довольно тучный, с банальным алкогольным циррозом печени. Я настолько растерялся, что Александр Борисович, всё это время пристально наблюдавший за моими страданиями, попросил меня отойти от стола, чтобы он смог закончить вскрытие. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда, но ничего, всякое бывает.

Вскрывали мы по очереди, иногда по парам (одному — всё, что выше диафрагмы, второму — всё, что ниже) и всегда под присмотром. Нас приучили к тому, что протокол должен быть написан в день вскрытия, и не позже, а потому, отмучившись полтора часа за столом, мы ещё столько же страдали за компьютером. Но не поймите меня превратно: то были радостные страдания прорывания через завесу невежества, уж простите меня за столь высокопарные слова.

Со временем мои навыки улучшились и закрепились. Помимо всего прочего мы обязательно приходили по субботам, чтобы помогать дежурному врачу. Так продолжалось до конца III курса: нас осталось только двое, и когда пришло время летней практики, мы попросились в 36 больницу, чтобы нам не пришлось тратить драгоценное время на дорогу, и чтобы мы успевали к вскрытиям.

Несмотря на то, что это была скоропомощная больница общего профиля, мне посчастливилось работать с секционными случаями самого разного уровня сложности, от обычных бабушек, умерших, так сказать, по старости, до онкологических (включая гематологических) и инфекционных заболеваний. Поэтому в своих текстах и видео я всегда советую молодым специалистам, желающим освоить вскрытия, идти в любой скоропомощной стационар — работы будет много, работа будет разная.

Мои глаза раскрылись

Кружок при 36 больнице был не только отличной школой практической патанатомии. Я впервые в жизни взглянул на систему образования в целом, и эта картина меня поразила своей разбитостью и внутренней противоречивостью. Центральная проблема, которая не давала мне покоя — большая разница между тем, чему обучают на кафедрах, и реальной клинической практикой. Как так получается, что я, сдавши экзамен по гистологии и пройдя первый семестр курса патологической анатомии, не мог узнать орган в препарате? Почему механизмы развития заболеваний я узнаю не от преподавателей, а у секционного стола? Что же получается, я просто просиживал штаны, и права была та бабка с кафедры физиологии, что на экзамене с явным наслаждением сказала мне, что я занимаю чьё-то место?

Как так вышло, что до кружка я успешно писал тесты и сдавал коллоквиумы на «4» и «5», ответственно всё читал и учил, но пришёл в клиническую практику абсолютным нулём? Если бы я задался этими вопросами на первом курсе, я бы сам себя сожрал в припадках самоуничижения. Но кружок при 36 больнице раскрыл мне глаза: в системе высшего образования есть множество глубинных проблем, и далеко не всегда моя академическая неудача — это моя вина.

Собственно, тогда, в 2011-2012 гг., я и начал рассуждать о вопросах образования, чем занимаюсь по сей день.

Психиатрическое лобби и уход из кружка

Всё когда-нибудь заканчивается, и кружок не был исключением. В силу множества причин в декабре на IV курсе я покинул ПАО 36 больницы. Я ушёл с поставленной рукой, нехилым прозекторским опытом и хорошей насмотренностью рутинного операционного материала. Но, что главное, я ушёл с неиссякаемой благодарностью Александру Борисовичу, которого считал, считаю и буду считать своим учителем.

Одной из причин моего ухода стал внезапно пробудившийся интерес к психиатрии. Эта специальность пленила меня с детства, но почему-то на первых курсах вуза я подумал, что «достоин чего-то большего». Моя теоретическая подготовка была более чем удовлетворительной: когда был цикл по психиатрии и наркологии, я ни разу не открыл учебник, потому что и так всё прекрасно помнил. Вместо этого я читал работы Ганнушкина, Корсакова, Снежневского, пытался понять премудрости DSM-V, зазубривал критерии постановки тех или иных диагнозов.

К слову, в тот период я написал цикл лекций по истории психиатрии, который вы можете найти на этом сайте.

Помимо собственно психиатрии, я занимался морфологией психических и неврологических заболеваний, но не достиг на этом поприще каких-то значимых результатов. Это была своеобразная попытка разрешить психофизическую проблему: является ли психическое всего лишь продуктом жизнедеятельности мозга, или же это нечто отличное от нервной системы и от тела в целом? Я пришёл ко второму выводу, но личный эмпирический опыт не может лечь в фундамент настоящего знания.

Инфекционные болезни

Но психиатром я не стал. На V курсе у меня начался цикл инфекционных болезней и эпидемиологии, в которые я без памяти влюбился. Как видите, я часто поддаюсь влиянию иррациональных порывов, и эта влюблённость не была исключением. Мне казалось, что инфекционисты — совершенные врачи, знающие и умеющие абсолютно всё, и я хотел стать таким же. Масла в огонь подливала невероятно обаятельная Шестакова Ирина Викторовна, которая на тот момент занимала должность, ни много ни мало, главного инфекциониста Минздрава. Слушать её лекции было одно удовольствие, и мне до сих пор жаль, что моя группа не попадала к ней на семинары.

Рубеж V-VI курса был полон личных страданий и порой даже истерик: летом 2014 года я чуть было не забрал документы (хотя раньше думал об этом раз 12, не меньше). Затем, опять же в силу личных причин, я принял твёрдое решение поступить в ординатуру по инфекционным болезням. Я штудировал национальное руководство под редакцией Н.Д. Ющука и параллельно с ним какой-то толстенный англоязычный талмуд (автора не помню, хоть расстреляйте). Я знал жизненные циклы каждого жучка-червячка, морфологию каждой амёбы, все классификации и схемы лечения. Особое внимание я обращал на патанатомию инфекционных болезней и их влияние на психический статус. В довершение ко всему я потихоньку готовился к USMLE — американскому экзамену на медицинскую лицензию.

В общем, VI курс был невероятно насыщенным. К вступительному экзамену в ординатуру (тогда аккредитации не было) я был готов полностью и безоговорочно.

И я поступил. В 2015 году я стал ординатором в ИКБ №2 на Соколиной горе.

Ностальгия и личная трагедия

Среди инфекционных болезней больше других меня интересовали вирусные гепатиты и ВИЧ-инфекция. Я даже успел написать пару научно-популярных статей для групп риска. Особенно меня интересовала проблема кожного зуда и изменений печени при ВИЧ-инфекции; на вторую тему я начал собирать материал для последующей статьи или даже диссертации.

Я работал в отделении, которое формально принимало пациентов с воздушно-капельными инфекциями, но фактически там лежали все подряд: и с гепатитами, и со скарлатиной, и с рожей, даже с чесоткой. Мне посчастливилось впервые в жизни увидеть настоящий вторичный сифилис, который я к своей гордости распознал чуть ли не с порога. В отличие от терапевтических отделений, не было ни одного «скучного», ни одного «стандартного» пациента. Все были по-своему интересными, и я мог засиживаться в их боксах часами, выслушивая истории жизни.

Но 36 больница не отпускала меня ни на один день. Чуть ли не каждую ночь мне снилось ПАО, и всё чаще мне казалось, что я иду не своей дорогой. Зимой 2015 года я был вынужден уйти в академический отпуск в связи с тяжёлыми семейными обстоятельствами. Я устроился медпредом в одну фармкомпанию, где еле-еле отработал 2 месяца, после чего с криком и матом убежал: эта работа оказалась вовсе не для меня.

По прошествии академического года я забрал документы из ординатуры. За это время я понял, что не хочу строить свою карьеру на почве ежедневного личного общения с больными людьми. Дело вовсе не в том, что я не любил своих пациентов, вовсе наоборот: я слишком привязывался к ним, не имея ни внутренних ресурсов, ни желания относиться к ним как к очередному наполнению койко-места, и прекрасно осознавал, что долго я так не протяну.

Косметология

Я перебивался с одного заработка на другой, но вместо того, чтобы исполнить своё ностальгическое желание, решил попытать счастья в индустрии красоты. Я записался на косметологические курсы со сдачей международного экзамена ITEC и учился на них полгода. Себя не похвалишь — никто не похвалит, но я был в числе лучших студентов, и после защиты диплома мне настойчиво рекомендовали попытать счастья в качестве преподавателя той школы, а бренд профессиональной косметики, по которой я защищался, предложил мне устроиться к ним тренером-косметологом.

Как вы можете догадаться, даже на этих курсах я продолжал заниматься морфологией. Я прицельно изучал патологические изменения кожи при различных дерматозах и обращал особое внимание на морфологию старения. Помимо этого я продолжал вяленько изучать проблему кожного зуда.

Сертификат, подтверждающий, что ваш покорный слуга — бьюти спешлист, а не хухры-мухры.

Я вежливо отказался от предложения космецевтической компании, поскольку, во-первых, предпочитал работать на продукции другого бренда, а во-вторых, хотел для начала попробовать себя в качестве практикующего эстетиста. На этом пути меня постигала одна неудача за другой. Ещё до решения стать косметологом я не учёл главного: это высококонкурентный рынок, где нужно пробиваться, идти по головам, лезть из кожи вон, чтобы хотя бы попасть в зону видимости, не говоря уже о том, чтобы получить первых клиентов. Я не устроился ни в одно место, потому что:

  • не все салоны хотят себе косметолога-мужчину;
  • почти везде требуются навыки архитектуры бровей, одна мысль о которых вызывала у меня тошноту («не для того цвела роза моего гения, чтобы я бровки щипал»);
  • предлагали работать за бесплатно;
  • предлагали работать на собственной косметике с собственными клиентами, но при этом отдавать салону до 90% выручки.

В клиники меня не брали, потому что у меня не было сертификата ни врача-дерматовенеролога, ни медсестры по косметологии, которая по закону имеет право на инвазивные манипуляции. Но школа пообещала мне, что без проблем выдаст мне диплом косметолога (а не косметика-эстетиста), если я в течение 2 лет принесу им сертификат дерматовенеролога.

Долгожданное формальное образование

Так, с мыслью стать дерматовенерологом, я поступил… в ординатуру по патанатомии в МКНЦ. К чёрту эту косметологию, думал я; раз уж ПАО продолжает меня преследовать и днём, и ночью, я должен довести эту историю до логического конца. Мой выбор пал именно на это учреждение, потому что это был стационар онкологического профиля, а помимо всего прочего — бывший Институт гастроэнтерологии. Иначе говоря, там был именно тот материал, который меня интересовал.

Не буду говорить про организацию обучения в МКНЦ ничего дурного или хорошего; скажу лишь, что мы с этим учреждением были на разных волнах. Благодаря практическому опыту в прозектуре и работе с операционным материалом «общего профиля», я быстро научился хирургической патологии — вырезке и исследованию онкологического материала (руки-то всё помнили).

Учился я самостоятельно. У меня был расписан учебный план на 2 года вперёд, которого я строго придерживался. На втором году ординатуры я дополнительно смотрел случаи в лаборатории UNIM, посещал лабораторию патоморфологии Института пульмонологии и ходил в НМИЦ ДГОИ им. Дмитрия Рогачёва, за что огромная благодарность Журавлёву Александру Сергеевичу, Самсоновой Марии Викторовне, Коновалову Дмитрию Михайловичу, соответственно; отдельное спасибо Илье Сидорову, который частенько подкидывал мне страшные мягкотканные и костные опухоли.

Рождение Simple Pathology

Когда я впервые столкнулся не то что бы с ужасами, но с серьёзными проблемами (зачастую нелепыми) высшего образования, у меня появилась идея создать курс, который смог бы не только дать студентам действительно важные азы профессии, но и стал бы прекрасным учебным подспорьем для интернов/ординаторов и даже молодых врачей. Уже тогда, будучи студентом III курса, я делал лекции по различным областям патологии, и тогда же я написал первый черновик руководства по аутопсии, которое опубликовал спустя много лет.

Этот подход я уверенно проносил с собой через каждую область медицины, которой я когда-либо занимался. Тексты по истории психиатрии — далеко не единственный пример. На моём жестком диске сохранились лекции по антибактериальной терапии, особо опасным инфекциям, дифференциальной диагностике вирусных гепатитов, «большой психиатрии», морфофункциональным изменениям кожи после инъекционных процедур и многие другие.

В начале 2020 года, образно говоря, сошлись все звёзды:

  • Нагрянула пандемия COVID-19 с локдаунами, удалёнкой и, как следствие, высвобождением большого количества времени для досуга.
  • Я приближался к завершению своего «онкопатологического куррикулума».
  • После Нового года появились первые мысли о том, что я не останусь в практической патанатомии.
  • Мне захотелось сделать ещё какой-нибудь проект на YouTube (см. Shuravins’s Metal Review на этой странице).

Так, собравшись с силами, я купил простейший микрофон-петличку и записал вступительное слово с вводной лекцией по основам иммуногистохимии. Спустя парочку видео я написал рекламный пост на Пикабу, запустил в гугле рекламу и ждал у моря погоды, параллельно записывая всё новые и новые видео.

Как я работал над Simple Pathology

Сделать видео — это целая песня. После выбора темы я подбирал для неё литературу и штудировал её от и до, потому что повторенье — мать ученья, и меньше всего мне хотелось нести в массы какую-то дичь. Попутно я делал заметки, с опорой на которые писал сценарий. Вот так, например, выглядит сценарий по полипам желудка:

Кто-то читает сценарии слово в слово, кто-то делает тезисный план лекции, а кто-то обходится экспромтом. Я выбрал первый вариант, поскольку не очень дружу со спонтанной устной речью (я всегда был человеком писанного слова). Помимо сценария я подбирал схемы и микрофотографии — какие-то из интернета, какие-то из своих архивов, но по возможности всегда релевантные. После записи, часто сопровождающейся матами, глупыми оговорками и вторжением кошек, я приступал к редактированию видео в Premiere Pro (потом я перешёл на Sony Vegas).

Таким образом, полный цикл работы над видео включал:

  1. Выбор темы.
  2. Подбор литературы и её разбор.
  3. Написание сценария слово в слово.
  4. Подбор иллюстраций, составление графиков и схем.
  5. Создание презентации.
  6. Запись с помощью OBS (программа для захвата экрана).
  7. Простейший монтаж в видеоредакторе.
  8. Составление описания для видео с указанием ссылок, тегов и других технических деталей.
  9. Публикация видео.

Куррикулум Simple Pathology

С самого начала я поставил перед собой заоблачную цель: осветить все разделы морфологии и патологии, начиная с элементарной гистологии и заканчивая сложными проблемами онкопатологии и молекулярной патологии. В целом, такая стратегия имела право на существование, за тем лишь исключением, что я был один. Совершенно один. Если бы у меня были помощники — специалисты по монтажу, графические дизайнеры, СММ-щики — всё было бы намного проще: я мог бы заниматься собственно лекциями, то есть 1-3 и 6 пунктом, не отвлекаясь ни на что другое.

Я же решил делать всё самостоятельно. Дело даже не в деньгах, а в том, что я люблю контролировать весь процесс от начала и до конца. Если хочешь сделать хорошо — делай это сам.

В результате график публикаций стал очень плотный, тематика видео разнообразная, и канал начал пожирать всё моё свободное время. Бывало так, что я на протяжении нескольких дней подряд тратил на канал по 8 часов, не считая всех остальных забот. Как вы понимаете, это самая что ни на есть благоприятная почва для выгорания.

Ниже представлены скриншоты контент-плана. Обратите внимание: темы отсортированы не только в условно-логическом порядке, но и в соответствии с уровнями подписки.

Patreon и другой платный контент

Я решил монетизировать свой контент с самого начала, потому что ведение канала на YouTube — очень сложная работа, требующая хоть какой-то отдачи. Я завёл Patreon, где сначала ничего толком не было, но потом я стал выкладывать туда материалы и лекции, предназначенные специально для платных подписчиков. Спустя пару месяцев я открыл аналогичную страницу на русскоязычном сервисе Boosty.

Разумеется, больших денег это не принесло. На постсоветском пространстве нет культуры финансовой поддержки авторов контента со стороны аудитории, и пот почему:

  • народ думает, что снимать видео, писать статьи и производить какой-нибудь другой материал — это что-то плёвое, с чем может справиться любой дурак (ах, если бы это было так);
  • бесплатный контент вопспринимается как халява, а за халяву, как известно, платить не только не надо, но и стыдно;
  • аудитория обезличена. Люди не понимают, что автор контента обращается персонально к ним, а не к какой-то абстрактной массе. Срабатывает тот же механизм, что при виде в общественном месте человека, которому плохо: почему именно я должен подходить и помогать этому человеку? Нет, пусть это сделает кто-нибудь другой, мне лишние проблемы/внимание/ответственность не нужны.

Всё это указывает на то, что «наш человек» не осознаёт истинной ценности труда и большую часть жизни проводит в некоем полубессознательном состоянии, считая, что его хата с краю. С его благосостоянием это никак не связано: контентмейкеры никогда не просят у своей аудитории заоблачных сумм. Даже одноразовое пожертвование в 100-200 руб в знак благодарности мотивирует автора намного сильнее, чем очередное «спасибо» под его материалом, которое ни к чему не ведёт (такое же «спасибо» мы говорим кассирам в супермаркетах). Мои оппоненты могут расшибиться в лепёшку, но я утверждаю: у каждого человека есть хотя бы 100 руб на донат, но он скорее потратит их на какую-нибудь безделицу, чем на пожертвование интересному автору.

Не стану лукавить: малые объёмы донатов были одной из нескольких причин, почему я перестал работать над Simple Pathology. Просто в один день я осознал, что нервы, деньги и время, которые я вкладываю в эти лекции, в несколько порядков превосходят отдачу от них. Конечно, я мог бы вести канал на чистом энтузиазме, но тогда вряд ли из него получилось бы что-то дельное. Энтузиазм подходит для игры, а не для серьёзной деятельности.

Я бесконечно благодарен всем тем, кто поддерживал меня финансово — патронам, подписчикам на Бусти, покупателям платных видео и руководства по описанию гистологических препаратов. Вы поддерживали меня на плаву и не позволили мне свернуть проект раньше времени.

В завершение этого блока хочу добавить ещё одну меркантильную вставку. На моём канале сейчас более 4000 подписчиков, то есть людей, заинтересованных в моём контенте. Если бы каждый из них ежемесячно донатил мне по 10 рублей (по 10, а не по 100!), я бы смог полностью сосредоточиться на канале и снимать видео чуть ли не круглосуточно, не думая лишний раз, что буду есть завтра.

Simple Pathology как вершина пути

Положа руку на сердце, скажу, что Simple Pathology был бы попросту невозможен без поддержки Эдгара Оганяна (Поясни за гисту) и Анны Васильевой (Блог патолога). Они помогали мне не только с рекламой моего проекта: они давали дельные советы по контенту, морально поддерживали меня и открыто делились своими страданиями и мучениями.

Когда я признался, что подумываю завершить работу над каналом, Анна Васильева дала мне очень дельный совет: если не можешь больше этим заниматься, поделись с людьми всем, что знаешь, насколько это возможно. Не уноси всё с собой — покажи и расскажи. Знаете, этот совет попал прямо в яблочко и открыл во мне второе дыхание. Именно на этот период приходится основной массив бесплатных и платных видео, выход руководства по описанию гистологических препаратов и книги «Аутопсия: основы прозекторской практики«, что была опубликована издательством ГЭОТАР-Медиа осенью 2020 года и оказалась настолько востребованной, что сейчас печатается второй тираж.

В конце концов, одним неприятным днём я проснулся с мыслью, что история с Simple Pathology подошла к концу. Однако это меня не расстроило: напротив, я ощутил гордость за хорошо сделанную работу и за то, что мои старания были не напрасны. Я осознал, что сделал для обучения молодых патологов больше, чем основная масса моих критиков, и это, пожалуй, стало лучшей наградой за все труды.

Будущее Simple Pathology

Мне постоянно пишут с предложениями купить мой канал. Раньше я вежливо отказывался от них, а потом и вовсе перестал на них реагировать. Simple Pathology останется на YouTube в своём конечном виде до тех пор, пока существует интернет. Платные видео по прежнему можно приобрести по отдельности на Бусти или оформить подписку сразу на всё через тот же Бусти или Patreon. Подробности вы можете найти на странице канала.

Завершение карьеры

Не буду ходить вокруг да около, но скажу прямо: я ушёл не только из патанатомии, но и из медицины вообще, и ни капельки об этом не жалею. Реалии практической медицины оказались слишком далеки от моих представлений, и я не в силах переносить этот контраст. Кто-то назовёт это слабохарактерностью и скажет, что нормальный человек должен преодолевать такие препятствия и идти дальше. Я же скажу, что человек не должен ежедневно наблюдать свои разрушенные мечты, страдать из-за этого и мучиться изо дня в день в страхе, что окружающие плохо о нём отзовутся. Нет, если вы не можете двигаться в прежнем направлении, если каждый шаг отзывается болью во всей душе, вы имеете полное право сойти с этой дорожки. Пусть страдают другие, отравленные психологией достигаторства. То, что вы продолжаете заниматься тем, от чего вас трясёт, не делает вас лучшим человеком.

Моя история чем-то напоминает плохой любовный роман. Первая влюблённость, расставание, каждый блуждает где хочет, и вот они наконец-то встречаются вновь, но выясняется, что они теперь совсем другие люди. Я уже не тот мальчишка, что возвращался под полночь из морга с крутящейся в голове мыслью «я врач-патологоанатом, я врач-патологоанатом», да и специальность уже видится в другом, намного более приземлённом свете.

На моё решение уйти из медицины не повлияли ни какие-то обострённые отношения с некоторыми коллегами, ни необходимость сдавать аккредитацию, ни условия работы и бедность рынка труда на вакансии. Моё решение — результат осознания, что в парадигме патологической анатомии и медицины вообще я не смогу раскрыться, и дискомфорта мне это доставит намного больше, чем каких-то плюсов.

Жалею ли я о чём-либо? Знаете, я не бизнес-гуру и не какой-то инфлюенсер (надеюсь, никогда им не стану), лапшу на уши я вам вешать не собираюсь. Конечно, я много о чём жалею: что выбрал медицину вместо юридической карьеры, что отказался от клиники в пользу патанатомии, что не пошёл в психиатры, что не закончил ординатуру по инфекциям и так далее. Когда-то эти размышления не на шутку меня изводили, и моя ошибка состояла в том, что я шёл у них на поводу. Ещё тогда, на рубеже V-VI курсов, было ясно, что я не останусь в медицине, и это стало окончательно понятно, когда я ушёл в академ. Вместо того, чтобы слепо следовать этим терзаниям и бегать, как белка в колесе, мне следовало сказать себе «хватит, с этим покончено, ты имеешь право двигаться дальше».

Но случилось то, что то случилось, и нечего изводить себя прошлым.

Заключение

Прощание с медициной открыло передо мной целое поле новых возможностей. Наконец-то я могу заниматься тем, что мне действительно интересно: проблемами образования, философией, литературой и публицистикой. В этой части я хочу ответить на самые распространённые вопросы от подписчиков, друзей и коллег.

№1: будут ли выходить новые видео на Simple Pathology?

Нет, не будет. Проект заархивирован окончательно и бесповоротно. В том виде, в каком вы его видите, он останется до Второго Пришествия.

№2: будете ли вы делать какой-то новый контент?

Я занимаюсь этим блогом, небольшим проектом «Гнозис и разум», подумываю вести подкасты и, возможно, запущу новый проект на YouTube, посвящённый философии и образованию.

№3: то есть всё это время нас чему-то учил какой-то жалкий ординатор?

Можно и так сказать. Не вижу в этом ничего плохого.

№4: чем вы зарабатываете на жизнь?

У меня есть несколько источников дохода, о которых я не хочу распространяться. Голодать мне, к счастью, не приходится, и у меня есть время для досуга.

№5: и всё же на что вы живёте?

Пожалуйста, считайте свои деньги.

№6: почему вы не ведёте канал дальше, раз вы ушли из практики? Могли бы посвятить время онлайн-преподаванию.

Я начал вести Simple Pathology потому, что у меня было, что сказать. Я был непосредственно вовлечён в патологоанатомическую практику и мог не только рассказать, но и показать то, что действительно актуально. Моё убеждение таково: человек, не занимающийся практикой, не может быть хорошим учителем. Просто учителем — без проблем, но только не хорошим. Я давно не разбираю реальные клинические случаи и уже потерял «диагностическое чутьё», поэтому вряд ли я смогу вам рассказать что-то важное.

№7: не хотите ли вы защитить кандидатскую и пойти в науку?

Нет, нет и ещё раз нет. К «диссертационной науке», особенно в России, я отношусь очень скептически. Если раньше, когда я ещё вынашивал планы остаться в практической медицине, учёная степень могла бы дать очки хотя бы к моему антуражу (ценой больших денег и нервов), то сейчас это и вовсе не имеет никакого смысла.

Вот, пожалуй, и всё, что я хотел сказать. Получилось сумбурно, с множеством недосказанностей, непонятными акцентами, но теперь, написав этот текст, я чувствую себя значительно легче. Прислушивайтесь к себе, не бойтесь экспериментировать и поддерживайте своих любимых авторов. У вас всё получится, я в вас верю.